Анонсы статей



ГОЛОВНА
ГОЛОВНА Поиск
 

статьи схожей тематики

Предвидения профессора Преображенского

Михаил Булгаков — предтеча биоэтики « Двери открывались, сменялись лица, гремели инструменты
в шкафe, и Филипп Филиппович работал, не покладая рук »…


Мы попадаем в операционную профессора Преображенского, героя знаменитой повести Михаила Булгакова «Собачье сердце». Вскоре здесь будет поставлен уникальный эксперимент: Шарик станет Шариковым — обыкновенным, и вместе с тем, — страшным персонажем новой эпохи. Появившись перед нами в печатной строке, а затем на сцене и экране, спустя более чем пять десятилетий после создания повести, Шариков заставлял вздрогнуть и задуматься: слишком много его двойников прошло через трудную нашу историю. Но какова все же была научная первооснова «Собачьего сердца», во многом рисующая и профессиональные черты Филиппа Филипповича, и его нравственные предпочтения? Существует мнение, что среди источников полуфантастического сюжета особое место занимают труды директора станции экспериментальной хирургии в Колледж де Франс Сергея Воронова. Русский по происхождению, этот выдающийся хирург работал в Париже с 1910 года. Он был одним из пионеров трансплантологии. В 1912 году С. Воронов произвел пересадку яичников (обезьяньи яичники пересаживает и Преображенский), в 1914 году — щитовидной железы, а в 1919 году он приступил к трансплантации мужских половых желез от обезьян. К 1923 году Воронов произвел 52 пересадки такого типа. На его операциях присутствовали врачи из Лондона, Рима, Шанхая, Женевы, Брюсселя. Воронов скрупулезно изучал физиологию пересаженных желез. В 1923—1924 годах работы ученого были изданы в Харькове и Ленинграде. Несомненно, С. Воронов был одной из значительных фигур в экспериментальной хирургии 20-х годов.
…У Филиппа Филипповича очередной пациент.
« — Хе-хе. Мы одни, профессор? Это неописуемо, — конфузливо заговорил посетитель.
— Ну и что же? Какие результаты? — строго спросил Филипп Филиппович.
Субъект в экстазе махнул рукой.
— Двадцать пять лет, клянусь Богом, профессор, ничего подобного. Последний раз в 1899 году в Париже на Рю де ла Пэ»…
А вот цитата из книги С. А. Воронова «Омоложение пересадкой половых желез»: «Француз, архитектор, 73 лет. Операция 15 мая 1923 года… Наиболее изумительны изменения со стороны половой сферы, прежде совершенно инактивной. Больной испытывает состояние эротизма. Прошло уже пять месяцев после операции, и половое возбуждение первых трех месяцев значительно утихло».
Термин «омоложение» мы встречаем и в «Собачьем сердце». Конечно, Преображенский — модный хирург-виртуоз, но главное — у него есть страсть исследователя. Недаром Константин Симонов, много сделавший для печатного возвращения «Собачьего сердца», характеризует профессора как ученого Павловского типа. Стремясь усилить эффект омоложения, Филипп Филиппович производит невиданную комбинированную операцию: одновременно с яичками, придатками и семенниками собаке был вживлен человеческий гипофиз! Следует сказать, что опыт целиком вымышлен, хотя с медицинской точки зрения дневник доктора Борменталя, ассистента профессора Преображенского, предельно точен, и «воспроизвести» его мог лишь писатель-врач, не раз стоявший у операционного стола. Однако кто, помимо Воронова, мог явиться прообразом Преображенского? Известно, что, описывая квартиру врача в Обуховом переулке, М. Булгаков обрисовал комнаты, где жили два родных брата его матери Варвары Михайловны — доктора Николай Михайлович и Михаил Михайлович Покровские. Вероятно, во взглядах Преображенского о том, что единственно возможным способом обращения с живым существом является ласка, ибо террор (это булгаковское выражение!) совершенно парализует нервную систему, отражено и мировоззрение этих замечательных врачей, входивших в круг передовой русской интеллигенции. Отметим, что Николай Михайлович Покровский, прекрасный хирург, трудился в славившемся гуманными традициями Гинекологическом институте профессора В. Ф. Снегирева и был одним из его ближайших соратников. Михаил Михайлович Покровский являлся старшим ассистентом в терапевтической клинике профессора М. П. Кончаловского. Ему суждено было стать одним из врачей, пытавшихся в сороковом году спасти Михаила Булгакова от тяжелой болезни…
Об определенном родстве фигур Преображенского и Покровских свидетельствуют и их фамилии, типичные для выходцев из семей священников, а также упоминание Филиппа Филипповича о том, что его отец был кафедральным протоиереем. Покровские также происходили из подобного рода. Но существует еще один возможный прототип. В описании внешности профессора Преображенского — с остроконечной бородкой, седыми пушистыми усами, пенсне — есть некоторое сходство с внешностью Владимира Федоровича Снегирева. У Снегирева также была манера напевать любимые музыкальные парафразы во время раздумий, на отдыхе и даже в ходе операций. На одном из фотоснимков он запечатлен с гитарой в кругу учеников. Наконец, как и В. Ф. Снегирев (у него учился А. П. Чехов, говоривший о своем учителе с благоговением), Ф. Ф. Преображенский — университетский преподаватель, давший путевку в науку не одному полуголодному студенту. Он и о себе говорит как о московском студенте. Обычно это сентиментальные люди, нравственное кредо которых — дожить до старости с чистой совестью.


Кадр из фильма «Собачье сердце». Перед операцией Однако ни С. А. Воронов, ни В. Ф. Снегирев, ни Н. М. Покровский при всем своем хирургическом таланте, очевидно, не смогли бы произвести подобную операцию. Она, пожалуй, была бы под силу лишь одному хирургу в Москве — создателю школы нейрохирургии Николаю Ниловичу Бурденко, который к тому времени уже осуществил ряд операций на гипофизе, пораженном опухолью. Как и Преображенский, Бурденко свободно манипулировал в хирургическом поле обеими руками. Возможно, М. Булгаков, как хирург-волонтер Красного Креста в период Первой мировой войны, когда Н. Н. Бурденко был одним из ведущих специалистов в системе краснокрестных хирургических госпиталей, и в дальнейшем не упускал из своего внимания деятельность этого крупного новатора хирургии. Во всяком случае, взгляд профессора Бурденко, в будущем первого президента АМН СССР, на диапазон и границы нейрохирургии явно перекликается с научной тщательностью и глубиной, с которой Преображенский готовится к пересадке гипофиза. «Нет ни одной операции, проделанной другими авторами, не освоенной нами, — писал Н. Н. Бурденко, — за исключением некоторых, от которых мы отказались, остановившись не перед технической трудностью их выполнения, а из-за принципов: анатомическая доступность, техническая возможность и физиологическая дозволенность. Для нас является принципом, что операция должна идти с точностью апробированного физиологического опыта, особенно в отношении операций без жизненных показаний».
Именно так декабрьским вечером 1924 года проводит операцию профессор Преображенский. Но, победив в своеобразном поединке, результаты которого превзошли его ожидания — достигнуто не омоложение, а очеловечивание — профессор вскоре осознает социальную опасность как этой трансплантации, так и самого прецедента. «…На какого дьявола, спрашивается? — говорит он. — Объясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно. Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого! Доктор, человечество само заботится об этом, и в эволюционном порядке каждый год, упорно выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар. Мое открытие… стоит ровно один ломаный грош…»
Говоря о своем интересе к евгенике, науке, целью которой является «улучшение человеческой породы», Преображенский без каких-либо иллюзий оценивает последствия проделанного: по его мнению, ужас состоит в том, что возник духовный монстр с никудышным человеческим сердцем, а иначе говоря, натурой. И ловля котов — не самое худшее из того, что предпочитает и на что годен Шариков. Разумеется, в словах Филиппа Филипповича нет привычных стереотипов — реакционная лженаука, база для расистских теорий и т. п. Однако взгляд на евгенику, на селекцию людей, выражен недвусмысленно, и он, безусловно, выходит за рамки медицины — видимо, повесть была изъята при обыске не только из-за критики биологического прожектерства.
Социальная и политическая евгеника, номенклатурный отбор, насаждаемый посредством притеснения одних и выдвижения других — вот что обличает писатель и против чего он протестует. Ни домком Швондер, ни его полуграмотный актив, ни новоявленный гомункул Шариков не питают к выдающемуся врачу ни капли уважения. Преображенский для них, прежде всего, «классовый паразит».
Можно только предположить, что дальнейшие научные планы профессора, несмотря на попытки сильных мира сего, признательных Преображенскому за успешное лечение, как-то защитить врача, вряд ли осуществились бы, поскольку при его происхождении и характере, на пути Филиппа Филипповича возникло бы ни одно фатальное препятствие…


Кадр из фильма «Собачье сердце». Неожиданный результат Эта же тема — угроза торжества Полиграфов Полиграфовичей и Шариковых звучит и в «Роковых яйцах», другой остросатирической повести М. Булгакова. Изобретение профессора Персикова — луч, значительно ускоряющий биологическое созревание, — предписанием свыше попадает в распоряжение невежественного Рокка, в прошлом флейтиста в кинотеатре, редактора газеты, члена высшей хозяйственной комиссии по орошению Туркестанского края (не в таких ли головах рождались проекты переброски рек?), а теперь обладателя «Красного луча». По сути, так любящий доспехи эпохи военного коммунизма Александр Семенович Рокк — своеобразный предшественник академика Трофима Денисовича Лысенко, объявлявшего, что он может превратить пшеницу в рожь, и при ряде советских режимов считавшегося столпом сельского хозяйства. Ведь если бы Рокк не перепутал злосчастные яйца, то и он, возможно, стал бы академиком…
Между тем, в реальной жизни шариковы, швондеры и рокки успешно продвигаются по карьерным лестницам. Булгаков не испытывает каких-либо радужных настроений по поводу таких реформ и перемещений.
В пьесе «Блаженство», законченной спустя девять лет после появления рукописи «Собачьего сердца», писатель изображает утопическую цивилизацию, в которой под прикрытием общих фраз о пользе для людей действуют законы, ставшие суровой действительностью времени. Вот как выглядит в этой пьесе Институт гармонии в «наукообразной» оценке народного комиссара изобретений Радаманова: «Институт изучает род человеческий, заботится о чистоте его, стремится создать идеальный подбор людей, но вмешивается он в брачные отношения лишь в крайних случаях, когда они могут угрожать каким-нибудь вредом нашему обществу».
Впрочем, это лишь декларация, хотя и она ущербна. Как только кто-то становится неугоден, в действие тут же вступает послушная медицина: «Слушайте постановление Института. На основании исследования мозга этих трех лиц, которые прилетели из двадцатого века, Институт постановил изолировать их на год для лечения, потому что они опасны для нашего общества…» Но ведь это прямой прообраз «репрессивной психиатрии», использование психиатрических псевдодиагнозов для расправы с инакомыслящими!
Эти строки были написаны во время, когда в стране начинались бурные продвижения по вертикали самых почтительных и исполнительных, а один сфабрикованный политический процесс c расстрельным исходом сменял другой, в эпоху, когда наиболее частым газетным штампом стало «классовый враг», а символом социальной перековки — Беломорканал. Не правда ли, в постановлении Института проступают контуры всемогущего ведомства Ягоды и практика пресловутого особого совещания…
Но почему «Собачье сердце» пролежало более шестидесяти лет? Очевидно, в основном из-за весьма откровенных, политических выпадов: «Разруха в головах…», «Я не люблю пролетариата…», «Вы что на это возразите, товарищ?». Нам, однако, дорог и близок Преображенский как образец ученного и педагога.
«— Филипп Филиппович, никогда не забуду, как я полуголодным студентом явился к вам, и вы приютили меня на кафедре, — говорит Борменталь. — Поверьте, вы для меня гораздо больше, чем профессор, учитель…»
Но когда Борменталь приходит к выводу, что иного выхода, кроме возврата Шарикова путем операции к ипостаси Шарика, нет, Преображенский поначалу отказывается от «антиэксперимента»: «—Ну вот-с. А бросать коллегу в случае катастрофы, самому же выскочить на мировом значении, простите… Я — московский студент, а не Шариков!»
Михаил Булгаков воссоздает, пожалуй, вечную сцену попытки ареста Преображенского.
«— Уголовная милиция и следователь. Благоволите открыть.
…Стали входить, и в сверкающей приемной оказалась масса народу. Двое в милицейской форме, один в черном пальто, злорадный и бледный председатель Швондер, швейцар Федор.
— Очень неприятно. У нас есть ордер на обыск в вашей квартире и, — человек покосился на усы Филиппа Филипповича и докончил, — и арест, в зависимости от результата.
Человек стал вычитывать по бумажке из портфеля: «По обвинению Преображенского, Борменталя, Зинаиды Буниной и Дарьи Ивановой в убийстве заведующего подотделом очистки МКХ Полиграфа Полиграфовича Шарикова.
— Ничего я не понимаю, — ответил Филипп Филиппович, королевски вздергивая плечами, — какого такого Шарикова? Ах, виноват, этого моего пса, которого я оперировал…
— Простите, профессор, не пса, а когда он уже был человеком. Вот в чем дело.
— То есть он говорил? — спросил Филипп Филиппович. — Это еще не значит быть человеком. Впрочем, это неважно. Шариков и сейчас существует.
…Из двери кабинета выскочил пес странного качества. Гробовое молчание застыло в приемной.
— Как же, позвольте? Он служил в очистке…
— Я его туда не назначал. …Наука еще не знает способов обращать зверей в людей. Вот я попробовал, да только неудачно. Поговорил — и начал обращаться в первобытное состояние».
«Собачье сердце» вначале называлось «Собачьим счастьем». Счастье, что строки повести все же не затерялись. Но чему учат они человечество на заре ХХI века? С точки зрения медицины — этически отвечать за последствия экспериментов, хранить врачебную честь, взвешивать, казалось бы, блестящие биологические идеи на весах разума.


Статьи на похожую тематику:



зміст