Анонсы статей



ГОЛОВНА
ГОЛОВНА Поиск
 

статьи схожей тематики

Ольга Иванова
Зачем

Ольга Владимировна ИВАНОВА, детский врач-гематолог
Крымская Республиканская детская клиническая больница


Автор этой статьи, детский врач-гематолог Ольга Иванова, спасшая от смерти многие десятки детских жизней, умерла в феврале 2003 года. От рака…


Миссия «Преодоление»
(Родители и друзья детей с онкозаболеваниями)
Симферополь, Крым, Украина
(тел. + 38 (0652) 511-613, , E-mail: novitsky@simfi.net)


Опять звонит телефон в ординаторской... Снова поступает “тяжелый” ребенок. Смотрим друг на друга — четыре пары женских глаз и уставшие глаза Палыча: все начинается снова. Снова страдания ребенка, немой вопрос убитых горем родителей: “За что? За какие грехи? Почему? Откуда?” За что, за что, за что...

Палыч — это шеф, зав. отделением. Гематологическим отделением Крымской Республиканской детской больницы. Дети здесь лежат подолгу — восемь, девять месяцев, год, а то и больше. По статистике, в год в Крыму лейкозами заболевает 20–25 детей, раком лимфоузлов — 10, лимфомой — 10–12. Общеевропейский уровень. Но это для статистики они — проценты, а для нас — Вика, Сережа, Ленур, Настя...
Принимаешь ребенка и стараешься не показать, что чувствуешь, — потому что рядом мама этого человечка, и надо ее поддержать, помочь хоть чуточку успокоиться. Родителям предстоит сейчас очень трудное и мучительное дело — принять страшный диагноз своего ребенка как реальность. Потому что мама ляжет в больницу вместе с ним, чтобы быть рядом все время лечения, а папе — папе приносить передачи и обеспечивать тылы, ждать под окном палаты и надеяться. Им нужно много сил — потому что болезнь проявила себя поздно, когда уже сумела разрушить в организме многое, очень многое.

Потом четкая работа сестер — уже в вене стоит катетер, капается кровь, начинается лечение. Лечение, само по себе способное убить — или вернуть к жизни. Смерть ходит рядом день, два, семь... Первая улыбка ребенка, первый тоненький, хрупкий лучик надежды, а в висках стучит: “Господи, сохрани, помоги, если в силах, помоги спасти еще одну жизнь, помоги...”
Сколько их было — жизней, которые не смогли спасти. Еще 10 лет назад почти все пациенты погибали. Рак крови — лейкемия, лейкоз — как страшный монстр, забирал маленьких пациентов так же, как 30 лет назад забрал моего отца. И теперь ночью я вижу их вместе — своего папу и четырехлетнего Алешку, умершего от лейкоза почти восемь лет назад. Говорят — нельзя “прикипать” к пациентам, нельзя пускать их в свое сердце. Как же быть, если их смех стоит в ушах, а потом крик: “Спаси, мамочка, помоги, я не хочу умирать! Жить, жить, жить!” И кровь — текущая из носа, десен, изо рта, нарастающая бледность, и огромные, полные ужаса глаза — жить, жить, жить...
А рядом мать — она уже не человек — тень с потухшими глазами: он ведь у нее единственный, и больше не будет, крушение всего — смысла жизни, надежд; да и не в надеждах дело, а в нем, он еще живой — ее кровиночка, угасающий, как свеча...

Я закрываю ему глаза, тихо выхожу из палаты. У меня нет сил говорить, ты победила, смерть... Иду по коридору. Он кажется ужасно длинным, этот коридор в несколько метров. В такие минуты в отделении особенно тихо, мертвая тишина, давящая, обволакивающая, как туман... Но звонит телефон — и все начинается сначала.

До 1990 года было только так. 97 детей из ста — умирали, и возможности помочь им не было. Помните историю о японской девочке, не успевшей сделать тысячу бумажных журавликов? Но тогда, девять лет назад, нам наконец посчастливилось познакомиться — по воле Божьей? благодаря его величеству случаю? — с замечательными людьми, докторами из Германии. Они объезжали Советский Союз с целью создания экспериментальных клиник для лечения по новой методике — тяжелой, дорогой, самой по себе смертельно опасной, но дающей реальные шансы на жизнь. 8–9 месяцев продолжается лечение в стационаре, 16 месяцев — амбулаторное (поддерживающая химиотерапия). Выздоровление диагностируется через пять лет после начала лечения.
В то далекое лето я впервые увидела, как светятся глаза коллег от того, что можно что-то сделать, почувствовала, как можно работать, не замечая времени, забывая о еде и доме, о своих детях, о своих проблемах и горестях. Тогда мы стали командой. В первый раз поехали в Минск, где уже год работали по программе лечения лейкозов BFM и реально помогали, вытаскивали детей с того света. И первые ампулы, привезенные контрабандой в кармане, для умирающего ребенка, и движение родителей, которые, собрав по копейке деньги на дорогу, отправили Палыча “за наукой” в Германию; первые лечебные схемы, привезенные тогда из дальнего зарубежья, и тяжелые, бессонные, но полные надежды ночи.
Через год пришло первое признание, но не в родной стране, а в лице одного из ведущих гематологов США, профессора Пинкеля, ведущих гематологов Германии профессора Шеллонга и доктора Райтера. Тогда нас приняли в Лейкемическую группу Украины, поверив в реальность работы не в столичной клинике, а в глубинке, на периферии. Оценив работу, коллеги подарили аппаратуру и медикаменты, и профессор Шеллонг взялся реально помогать и курировать клинику.

Наконец наступил теплый летний день — 1 июня: первый “выпускной”, первые счастливые лица, слезы радости и первые дети, которые уходили от нас здоровыми.
С тех пор прошло 8 лет. Мы больше — не отделение смертников. На сегодняшний день около 70 % детей с диагнозом “острый лейкоз”, проходящих через наши руки, перешагивают пятилетний барьер, после которого мы уже говорим о них как о выздоровевших. 70 — вместо трех, как было раньше. Но каждым летом, проводя “выпускной” праздник, приглашая всех переболевших, выздоровевших детей, привлекая спонсоров и прессу, приглашая клоуна и кукольный театр, мы не можем отделаться от страшной мысли, которая неотступно преследует: они здоровы и счастливы — а что будет с теми тридцатью жизнями, теми тридцатью, лежащими сейчас на больничной койке? Сколько из них останется жить? Кому не повезет? Кто, уже даже начав побеждать болезнь, уйдет, когда закончится последний флакон?.. И вновь смерть станет у изголовья, и не помогут слезы, просьбы и мольбы, потому что не хватает лекарств и аппаратов, доноров и сестер, потому что страна не может обеспечить им достойное лечение — как не может дать работу их отцам. А те, кому мы просто не умеем пока ничем помочь, кто войдет в эти страшные 30–35 процентов смертности?..
Порой меня спрашивают: а нужно ли лечить ребенка? может, стоит его забрать домой и будь что будет, ведь опухоль все равно смертельна, днем раньше, днем позже — зачем мучить его и мучиться самим?.. У меня в душе всегда возникает протест, даже что-то большее, чем протест, я обычно “закипаю”. Да, наверное, в минуту отчаяния может показаться: так проще. Но мы ведь не Господь Бог, и не в праве решать за человека, пусть маленького, жить ему или уже нет, не можем мы сокращать срок, отведенный ему на этой земле. Пусть тяжело, пусть больно, но часы превращаются в дни, а дни иногда в месяцы и годы. День жизни — много это или мало? Не знаю, откуда берется эта уверенность, но работая здесь врачом, понимаешь однозначно: даже минута жизни имеет свой смысл. Пока жив человек, жива его вера в спасение, живы его любовь и надежда.
Недавно такой тяжелый разговор у меня состоялся с родителями 12-летнего Жени. Черный от горя и слез черноглазый мужчина и женщина, от которой остались одни глаза, синие бездонно — и переполненные горем. Их сына привезли поздно вечером, после двухмесячного скитания по больницам, когда, наконец, стало понятно, что произошло с ребенком. Процесс поразил нервную систему, излечение практически невозможно. Прогноз даже при самом современном лечении — неблагоприятен. Есть маленькая надежда на успех, который приведет только к кратковременному улучшению. И еще — на чудо. Что делать? Забрать домой и смотреть, как тихо уходит родной человек? Или бороться за минуту — за час — за день жизни, запрещая себе заглядывать вперед, бороться, бороться и тогда, когда нет уже никаких сил?.. Родители Жени выбрали второе — свой крестный путь.
Потом были страшные приступы судорог ночью, днем, еще и еще, и реанимационное отделение, и интенсивная палата; и Новый год мы встретили у постели Женьки, и вновь процедуры и исследования, исследования и процедуры... И болезнь отступила. Мальчишка поднялся, встал на ноги, потихоньку возвратилось зрение...
Наши дети обычно знают свои диагнозы и их серьезность. Спросить этих малышей (от года до пятнадцати), зачем надо бороться за их жизнь, слава Богу, никто не отважится. Но они-то знают ответ. Многое понимаешь, глядя на них. Люди со стороны, услышав о наших детях, бывают потрясены: откуда у них такие силы, такое терпение?.. Капельницы — неделями. Десять–двенадцать спинномозговых пункций за полгода. И почти без слез и жалоб.
Еще в этом году мы потеряли Сережу Соколова. 13 лет, все понимал прекрасно... Мы смогли продлить ему жизнь на один год. И год этот был для него мучительным. Может, и правда, не нужно было продлевать страданий?.. А вы видели, какое желание жить светилось у него в глазах? Потом в них стало собираться все больше и больше тоски. Но всякий раз, когда кто-то заходил в палату, он благодарил взглядом — за то, что его не оставили, не бросили, что он не один, что за него сражаются. И уже уходя, последний раз прийдя в сознание, он попытался утешить плачущую маму — сказал ей, что у него ничего не болит...
Снова этот злой вопрос: ЗАЧЕМ?.. Наверное, лучше сразу гнать его от себя, а не заниматься поисками ответа. Еще неизвестно, хватит ли сил найти ответ, а сами мучительные поиски отнимут силы, очень нужные моим детям. В конце концов, мы все живем под смертным приговором. Так давайте все умрем?.. Не может в медицине быть сил, потраченных напрасно. Ничто не бывает напрасным, и все имеет свою ценность.
“Лечить — так лечить”, как у Розенбаума. Для того обучена, для того здесь и поставлена. Кем?.. Здесь пока тоже больше вопросов, чем найденных ответов. Стандартное постсоветское “конечно, есть Что-то...” — уже давно не устраивает. Как сказал папа одного моего пациента: “В нашем отделении то, о чем раньше не задумывались, или не хотели думать, или сомневались, становится таким пронзительным, таким очевидным и понятным, что и слов не нужно, чтоб что-то формулировать, доказывать...”
Да рассуждать и некогда. Если б только детьми заниматься! — их же еще ЧЕМ-ТО лечить надо; а что делать, когда нет почти ничего? А значит, сняв халаты и выйдя из отделения, начинаем искать, где только можно, деньги, лекарства (а их мало найти, но надо умудриться еще и получить!), любую помощь... Так вот и вступаем в третье тысячелетие.

Опять звонит телефон... Что дальше?


Статьи на похожую тематику:

1. Ольга Барна Стежками життєвої мудрості

2. Д.Д.Иванов, Т.П.Иванова Возможности Ксилата (Xylatum) в лечении ацетонемического синдрома у детей

3. Т.И.Степаненко, И.Ю.Ватанская, Л.В.Нетруненко, О.Б.Иванова, Н.И.Симрок /гепатологія/ Эффективность Урсохола в лечении больных неалкогольным стеатогепатитом

4. Л. Н. Ильенко, Е. В. Иванова Оценка эффективности применения препарата Энтеросгель в комплексном лечении рецидивирующих форм неспецифического вагинита

5. Л. Н. Ильенко, Е. В. Иванова Оценка эффективности применения препарата Энтеросгель в комплексном лечении рецидивирующих форм неспецифического вагинита



зміст