Анонсы статей



ГОЛОВНА
ГОЛОВНА Поиск
 

статьи схожей тематики

Ги де Мопассан: «Я не хочу пережить себя»

Юрий Виленский


Иногда говорят, что жизнь писателя должна быть покрыта тайной, ибо творец живет в своих произведениях. И все-таки, нельзя остаться равнодушным к трагедии, когда преждевременно угасает гений, призванный к утешению человечества. Пусть даже для того, чтобы спустя годы, хотя бы мысленно, ощутить жалость и сочувствие к страдальцу. И, быть может, предупредить кого-то.


В этом отношении жизненный путь великого французского писателя, неугасающей звезды словесности Ги де Мопассана занимает на полотне драматической медицины особое, глубоко печальное место. Титана мировой литературы, произведениями которого восхищались Лев Толстой и Иван Тургенев, чье художественное дарование было огромно, сразил нейросифилис, прогрессивный паралич, как неврологически классифицируют этот тяжкий недуг. Скорее всего, это результат традиционного по своему механизму заражения, характерного для данной инфекции. Впрочем, не исключено, что возникновению и своеобразному проявлению заболевания способствовали также иные обстоятельства. Так или иначе, разворачивается грозная и грустная картина завершения славной жизни.
"Жизнь", "Монт Ореоль", "Милый друг", "Сильна как смерть", "Наше сердце", другие памятные романы и новеллы... Казалось бы, несравненному реалисту, чье слово в неспешном XIX столетии преодолело пространство и время, неутомимому путешественнику и яхтсмену предстоит долгое благополучие. Но в зените славы Мопассан вдруг начинает терять зрение. Этим симптомам предшествует нарастающее ощущение переутомления. В 1878 году великий Гюстав Флобер, автор знаменитого романа "Госпожа Бовари", друг и наставник набирающего силу мастера, предупреждает его об опасности всевозможных излишеств и прогрессии тоски, Флобер подозревает, что с Мопассаном что-то происходит. "Болят ли у тебя глаза? — пишет Флобер де Мопассану. — Через неделю у меня будет Пушэ, он сообщит мне подробности твоей болезни, о которой я ничего не знаю".
Мопассана осматривает офтальмолог Ландольф. О своих выводах он ничего не сообщает пациенту, но в одном из писем констатирует: "Страдания, причиняемые функциональными расстройствами, связанными с незначительным расширением зрачков, указали мне, однако, на грустный конец молодого писателя".
"В конце концов, — отмечает Э. Маниаль, один из биографов писателя, — Мопассан был вынужден прекратить писать, прибегая к услугам секретаря. Свет солнца, который он так любил, то ослеплял его, то совсем изменял ему. Его светло-карие глаза, такие проницательные и живые, словно потухли". Однако блистательный дар Мопассана не погас. Увы, но теперь в нем звучали оттенки трагедии. На страницах романа "Сильна как смерть", который вышел в этот период из-под его пера, ощущается глубокая грусть художника, теперь тускло воспринимающего краски мира.
Флобер пишет молодому другу и ученику: "Призываю Вас вести умеренный образ жизни в интересах литературы… Берегите себя! Все зависит от цели, которой человек хочет достигнуть. Человек, посвятивший себя искусству, уже не может жить, подобно другим". Данное утверждение полностью относится и к медицине, если мы посвящаем себя ее искусству.
Однако Мопассан пока не слушает предупреждений и не хочет им подчиняться. Словно предвидя быстрый конец, он ищет и находит все новые острые ощущения, эликсир забытья в том, что преступает обычные границы человеческих сил. Это была битва с болезнью в одиночку. Вновь долгие заплывы на одинокой лодке в предрассветном тумане, трудные переезды по пустыням. Мопассану кажется, что именно природа вернет ему здоровье и спокойствие. Затем — вновь письменный стол, вера в исцеляющую силу творчества, бесконечные часы упорного труда в уединении своего тихого уютного дома в окрестностях Руана, титаническое напряжение при обдумывании и создании не менее полутора тысяч печатных страниц в год. Воображение утомлено, и в ужасе надвигающейся ночи Мопассан прибегает ко всем видам имеющихся в то время наркотических ядов — эфиру, морфию, гашишу. Вначале он использует эфир, как средство против жестоких невралгий, против атак боли, постепенно привыкая к нему. Не раз с необыкновенной точностью писатель описывает действие эфира — это сказочная быстрота мышления, новая манера видеть, судить и оценивать. Не только утихает боль, но и как бы удваиваются силы разума. Разумеется, краткосрочно и временно… Так когда-то Михаил Булгаков в рассказе "Морфий" обрисовал, очевидно также основываясь на собственном опыте, эффект действия опиатов. Старый, известный поколениям образ из Священного писания искушения и падения Адама приходит Мопассану на память, и он делает вывод, что вкусил от древа познания добра и зла. Писатель начинает искать Божью защиту, пытается молиться, думает о жертве Иисуса, но боль и страсти побеждают. Очевидно, слишком тяжела болезнь и нет рядом духовного наставника... Немного помогает хлороформирование.
Усиливается жажда одиночества. Вдали от Парижа, в жаре африканской пустыни Мопассану кажется, что он оставил там, за морем, непримиримого своего демона, искушающего душу. В рассказе "На воде" Мопассан пишет: "Я всегда был одиноким мечтателем, уединенным философом... Я так люблю жить один, что не могу переносить соседства других людей, я не могу жить в Париже, потому что там я умираю. Я умираю душевно, а мое тело и мои нервы буквально растерзаны этой огромной, кишащей толпой, которая живет вокруг меня, даже когда она спит".
Однако и это "лекарство" оказывается бесполезным. "Одиночество, — замечает Мопассан, — весьма опасно для людей, у которых мысль постоянно работает". Появляются творческие порывы, на грани умственных галлюцинаций. Это "голос, который неумолчно звучит у нас в душе, который смутно и болезненно, мучительно, неотступно и дико упрекает нас в том, что мы сделали, голос смутных угрызений совести, сожалений о невозвратном, о встреченных женщинах, которые, быть может, полюбили бы нас, о напрасных радостях, об умерших надеждах; голос того, что проносится мимо, того, что мы не достигли и не достигнем никогда".
Какая яркая палитра слов и вместе с тем — реальная картина вызванной болезнью депрессии, без Господней силы и защиты в душе…
Ужас, который надвигается под невидимым, но явным натиском болезни.
"Что бы мы ни делали, мы умрем, — пишет Мопассан. — Во что бы ни верили, мы умрем" (рассказ "Самоубийцы"). У писателя возникает раздвоение личности, он видит себя в образе двойника и боится этого двойника (рассказ "Он"). Мопассана мучает бессонница, постоянная ночная агония духа и тела, усиливается раздражительность. Он покидает квартиру в Париже, вообразив, что в его бессоннице "виновата" ночная работа булочной, расположенной в том же доме.
Наступает кратковременная иллюзия улучшения. В 1891 году Мопассан лечится на курортах. Тут надо подчеркнуть благородную роль врачей — Дежерина и Казалиса, пытающихся помочь Мопассану мощью утешения, терапией слова. Мопассан в письме матери, единственному близкому ему человеку, пишет о разговоре с доктором Дежерином: "Он долго исследовал меня, выслушал всю мою историю, затем сказал: "У Вас обнаружились все проявления того, что мы называем неврастенией… Это умственное переутомление, половина литераторов и биржевиков в таком положении, как Вы. Вам нужны души, успокаивающий теплый климат. Ваше состояние не внушает мне беспокойства".
Впрочем, и другие врачи словно приняли незримое коллегиальное обязательство облегчать словом состояние Мопассана. Вот она, деонтология, искусство врача облегчать состояние больного в действии! Когда он приехал на курорт в Шампеле, доктор Казалис сделал вид, что находит Мопассана поправившимся, окрепшим и воскликнул: "Вы совсем здоровы!". Затем врач добавил: "Вам необходим сухой и солнечный климат, а также души, так как они Вас уже преобразили, я в этом убежден, глядя на Вас".
Встретив в Шампеле поэта Огюста Доршена, доктор Казалис отвел его в сторону и сказал о Мопассане: "Я привез его сюда, чтобы убедить, что он страдает, как и Вы, легкой неврастенией. Скажите ему, что здешнее лечение укрепило Вас и помогло Вам. Увы! Его болезнь совсем иная, вы в этом скоро убедитесь".
Огюст Доршен тщательно исполнил свою роль, уверив Мопассана, что Шампель возвратит ему спокойствие и сон. И действительно, некоторое время в состоянии писателя наблюдается улучшение. Однако вскоре курорт Шампель становится свидетелем выходок Мопассана, говорящих о симптомах безумия…
Трогательно и поразительно, как сын пытается успокоить госпожу Мопассан. "Не беспокойся чересчур о моем здоровье, — пишет Мопассан матери. — У меня хороший вид. У меня совсем не болит живот. Я нуждаюсь, прежде всего, в чистом воздухе. Я думаю, что мое зрение и моя голова просто утомлены".
Накануне Рождества, в конце 1891 года, Мопассан обещает матери приехать к ней в Ниццу пообедать и побыть с ней. И вдруг,уже за столом, он меняет свое решение. Почему? О бреде Мопассана вспоминает доктор Балестр: "Он рассказал, что проглоченная пилюля сообщила ему об одном интересовавшем его событии". Противясь мольбам матери, Мопассан тотчас после обеда уезжает в Канны, на свою виллу. В проблесках сознания, запершись, писатель пытается покончить с собой. Револьвер, однако, оказывается разряженным предупредительным слугой. Однако аффект силен. Мопассан стремится перерезать горло, но не бритвой, а ножом для разрезания бумаг. Нож срывается, оставляя на лице глубокий шрам. Слуга с помощью двух матросов с любимой яхты писателя "Бель Ами" с трудом удерживают мечущегося Мопассана в постели до прибытия врача.
Рана зажила быстро, но состояние возбуждения все усиливалось. Было решено поместить Мопассана в психиатрическую лечебницу.
"Прежде чем увезти Мопассана в Париж, — писал Мениаль, — друзья попытались пробудить в его угасающем мозгу свет. Они повели его на берег моря. Он долго грустным и нежным взглядом смотрел на яхту… Шевелил губами, но из его уст не вырвалось ни звука. Его увели. Он несколько раз оборачивался, чтобы еще раз взглянуть на "Бель Ами".
Наступила мертвая тишина небытия в лечебнице Бланша. Она длилась 18 месяцев, Мопассана лечили три врача-психиатра: Бланш, Мериа и Гру. Периоды возбуждения чередовались с долгим унынием и бредом. Лечили больного, несомненно, правильно и гуманно, но медицина была беспомощна. Бред, главным образом, отражал манию преследования.
Ги Де Мопассан тихо скончался 6 июля 1893 года. "Он угас, как лампа, в которой не хватало масла, — рассказывал один из сторожей. — Его последними словами были: "Темнота, ах, какая темнота".
Хоронили Мопассана на третий день, 9 июля 1893 года. Эмиль Золя сказал над его могилой: "Пусть он спит спокойным сном, купленным такой дорогой ценой, с полной верой в победоносное здоровье оставленных им произведений. Они будут жить, они заставят жить его. А впоследствии те, кто будут знать его только благодаря произведениям, полюбят его за вечную песнь любви, которую он пел жизни".


Автор перечел эти строки с грустью и полагает, что к ним не останутся равнодушны и читатели. Но нужно и медицинское послесловие.
Прокомментировать этот очерк редакция попросила известного невролога, заведующего кафедрой нервных болезней Национального медицинского университета им. А. А. Богомольца, Заслуженного деятеля науки и техники Украины, профессора Степана Милентьевича Виничука.
"Исследование тронуло меня сочувствием к великому писателю и одновременно примерами деонтологической высоты некоторых лечивших Мопассана врачей, — говорит профессор С. Виничук. — Тактика докторов Дежерина и Казалиса, пытавшихся облегчить состояние больного силой позитивного внушения, не устарела. Сегодня, благодаря достаточно эффективным противосифилитическим средствам, прогрессивный паралич практически исчез с арены неврологии. Но в начале шестидесятых годов я дважды обследовал пациентов с подозрением на данный диагноз, и он подтвердился. Собственно, как раз этот диагноз и был поставлен Мопассану. Такой симптомокомплекс сочетается со слабоумием. Когда у одной из моих пациенток на фоне данного недуга появилась некоррегированность поведения, стало ясно: надо произвести реакцию Вассермана в отношении спинномозговой жидкости. Она оказалась резко положительной. Что касается персонажа этого очерка, данная иммунодиагностическая реакция, очевидно, была бы также положительной.
В плане психических расстройств прогрессивный паралич может проявляться в экспансивной, депрессивной, ажитированной формах, в сочетании с деменцией. У Мопассана, судя по приведенным фактам, долго доминировала ажитированная форма в сочетании с агрессией; деменции организм сопротивлялся предельно долго.
В моей практике несколько раз приходилось диагностировать спинную сухотку (tabes dorsalis), также позднюю, паренхиматозную форму нейросифилиса, одним из ранних признаков которого является снижение сухожильных рефлексов. Диагноз, разумеется, крайне ответственный.
И, в заключение, вопрос: уместен ли в журнале подобный очерк? Не сомневаюсь, что это так, и не только с целью привлечения внимания интерниста к не укладывающимся в обычную симптоматику признакам недуга, но также с целью деонтологического обозрения и просто воспитания сердца.


Статьи на похожую тематику:



зміст